Краеведы

Ромул и Рем взошли на гору,
Холм перед ними был дик и нем.
Ромул сказал: «Здесь будет город».
«Город, как солнце» – ответил Рем.
Н. Гумилёв

Хотя Богдан Тюменцев, скорее всего, не был родственником того самого Петра Яковлевича Тюменцева, однако Богдану удалось разгадать одну загадку, загаданную этим выдающимся деятелем прошлого века. О своём однофамильце Богдан впервые услышал от Славы Двоеданова, который даже собирался выступать на «Тюменцевских чтениях» с докладом «Основатель изучения Чингитуринска». С его содержанием Богдан, конечно, познакомился раньше всех.

Пётр Яковлевич родился в чингитуринской купеческой семье, но не последовал по стопам отца. Выходец из провинции получил блестящее гуманитарное образование в Московском университете. После учёбы он служил в столице и путешествовал по Европе, а примерно в конце 1890-х годов вернулся в родной город. Здесь он преподавал гимназистам латынь, которую знал в совершенстве: в его библиотеке хранилось множество книг на латинском языке – Плутарх, Тит Ливий, Светоний и т. д. Кроме того, он знал французский и польский. Он устроил публичный лекторий, где читал бесплатные лекции на разные темы – от теории Дарвина до новых течений в поэзии.

Но главным его вкладом в культуру города (по мнению Славы) были исторические исследования. Он собрал огромную коллекцию старинных вещей, которые приносили ему крестьяне всех окрестных деревень. Он провёл археологические раскопки на берегах Андроновского озера и обнаружил поселение первобытных людей. Пётр Яковлевич боялся повредить древний памятник, поэтому ходатайствовал перед начальством, чтобы Академия наук прислала специалистов, но начальство только чинило препятствия. Найденные им орудия труда и кости мамонта до сих пор хранятся в областном музее.

Он сделал вклад и в этнографию: Пётр Яковлевич записал некоторые легенды об Иване Собачьем и Василии Говядине. Например, одна из них гласила, что Василий Говядин был предательски убит своим товарищем, и за это город получил вечное огненное наказание. Действительно, город горел часто. Поэтому никаких следов не осталось и от деревянного острога, заложенного Иваном и Василием. Пожар продолжался шесть дней и семь ночей.

Пётр Яковлевич умер, к сожалению, очень рано, в сорок четыре года, от туберкулёза. Большой ценностью обладает дневник, который он вёл всю жизнь. Также Петру Яковлевичу приписывается анонимно распространявшийся сатирический памфлет «Письма из уездного города Ч.». В советские времена его имя благополучно кануло в Лету, и только в последние годы ситуация стала меняться. Настоящий европеец и в то же время патриот родного края, учёный энциклопедических знаний, истинный просветитель, Пётр Яковлевич достоин того, что в этом году проводится научная конференция, названная в его честь.

– Интересно, интересно, – сказал Богдан, закончив чтение и отложив разрозненные листы. Они сидели в квартире Славы и пили чай. Электрочайник быстро делал свою работу, и они уже не помнили, сколько кружек выпили. – А что это за Иван Собачий и Василий Говядин?

– Да ты, я гляжу, совсем зарылся в свою Древнюю Грецию! – сказал Слава с удивлением. – Ты хоть что-нибудь знаешь об истории Чингитуринска?

– Краеведение… – пожал плечами Богдан, как будто этим всё объяснялось.

Иван Собачий и Василий Говядин, казаки из дружины Ермака, заложили острог на мысу при впадении Чингитуринки в Туру: огородили частоколом, построили избы, конюшни, возвели часовню – всё из дерева, конечно. Этот острог сгорел якобы после убийства Василия. Это был первый из череды пожаров, преследовавших город все годы существования.

Последний крупный пожар произошёл при жизни Петра Яковлевича, который в дневнике описал бедствие такими словами: «Но огонь пожара не взвивался к небу столбом, как бывает, когда горит одно, пусть самое большое здание. Нет, то была длинная, напоминавшая зарю полоса. А над этой полосой поднимался огромный вал дыма, местами непроглядно черный, местами отливающий розовым и кровавым светом, плотный, выпуклый, густой, клубящийся, похожий на змею, которая то сжимается, то вытягивается. Порой этот чудовищный вал как бы наползал на огненную полосу, и она становилась вроде узкой ленты, а порой она освещала его снизу, и тогда нижние клубы превращались в огненные волны. И полоса огня, и дымный вал тянулись вдоль всего горизонта, закрывая его, как закрывает иногда полоса леса».

– Хорошие имена, – сказал Богдан. – Так и просятся в название улицы: улица Собачьего и Говядина. Или даже проспект. Почему у нас нет ни одного проспекта?

– Я знал, что ты так отреагируешь, – сказал Слава. – Ладно, забудем про эту парочку… Всё-таки согласись, что твой однофамилец – очень неординарная личность?

– Ты чертовски прав, – неожиданно сказал Богдан. – Славик, у меня есть такое ощущение, что твой Пётр Яковлевич был гораздо более неординарной личностью, чем ты предполагаешь.

– Опять иронизируешь?

– Нет, что ты? Просто появились некоторые мысли. Я, наверное, уже пойду. Зароюсь, как ты выражаешься, в Древнюю Грецию.

Слава Двоеданов жил в историческом центре, недалеко от места основания города, где недавно поставили памятный камень. Идя на остановку, Богдан сделал крюк, чтобы полюбоваться на камень. «В год 1586 заложен Чингитуринский острог», прочитал он надпись, сделанную псевдославянским шрифтом. Он вернулся домой, когда было около десяти вечера, а через пару часов позвонил Славе и попросил продиктовать тот фрагмент из дневника Петра Тюменцева, где описывается пожар. Слава ещё не спал и легко выполнил просьбу, раздумывая о том, какую шутку задумал его высокоучёный друг. По крайней мере, историю Богдан знал лучше, а Слава был всего лишь дилетантом в этой области. «Краевед», как презрительно сказал Богдан.

Они снова встретились через неделю, теперь уже дома у Богдана. Третьей была Варвара, жена Богдана, в обществе которой Слава чувствовал себя столь же непринуждённо, как в обществе Богдана. Варвара показывала ему толстую пачку фотографий, которые сделала в Петербурге, и угощала среднеазиатской дыней. Отопление ещё не включили, поэтому неудивительно, что и гость, и хозяева сидели в свитерах.

– Да, насчёт моего однофамильца, – сказал Богдан. – Мне удалось понять кое-что про него, чего ты не понял. Возможно, это добавит штришков к портрету нашего энциклопедиста и просветителя.

– Как это? Нашёл новые источники?

– Нет. Вся нужная информация есть в твоём докладе. Странно, что ты сам не додумался.

– Ну, хорошо, Богдан, я согласен быть твоим доктором Ватсоном и признаю свою тупость. Колись, не тяни.

– В рассказе о жизни Тюменцева меня заинтересовала, если помнишь, одна деталь. Конечно, я не так глубоко зарыт в Древний Рим (кстати, я занимаюсь Древним Римом, а не Грецией), чтобы не знать об Иване Собачьем и Василии Говядине. Ещё на заре туманной юности я прочитал книжку про завоевание Сибири и про первые сибирские города. Это всё дела давно минувших дней и никто не скажет, как было на самом деле. Но неужели тебе ничего не напомнила легенда об основателях нашего города? Как тебе известно, Тюменцев хорошо знал античных авторов и даже читал их в оригинале. Он не мог вдруг забыть, что нечто подобное уже случалось. Два друга построили город, и один убил другого. Заменим друзей на братьев и получим историю основания Рима. Тюменцев знал про Ромула и Рема, хотя бы из «Истории Рима» Тита Ливия или из «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха – ведь эти книжки были в его библиотеке. Следующий факт смутил меня ещё больше. Ты сказал, что деревянный острог горел шесть дней и семь ночей. В том-то и дело, что он был деревянным, да ещё и маленьким – просто один большой двор. Он бы сгорел за несколько часов, как костёр из сухостоя. Чтобы так долго гореть, город должен быть огромным, например, таким, как Рим. В Риме был один большой пожар, который навсегда запомнился, – тот, что был устроен императором Нероном. Он продолжался ровно шесть дней и семь ночей. Во всяком случае, так сообщает Гай Светоний Транквилл в «Жизнеописаниях двенадцати цезарей». Такая книга тоже была в библиотеке Тюменцева. Что касается античных авторов, то тут мои вкусы совпадают со вкусами однофамильца. Можешь посмотреть на полки: вот Светоний, а вот Плутарх. Между прочим, о временах Нерона рассказывается в романе знаменитого польского писателя Генрика Сенкевича «Камо грядеши». Пожару там посвящены захватывающие строки. Послушай внимательно. – Богдан взял со стола книгу и открыл на закладке. – «Но огонь пожара не взвивался к небу столбом, как бывает, когда горит одно, пусть самое большое здание. Нет, то была длинная, напоминавшая зарю полоса. А над этой полосой поднимался огромный вал дыма, местами непроглядно черный, местами отливающий розовым и кровавым светом, плотный, выпуклый, густой, клубящийся, похожий на змею…»

– Это же из дневника Петра Яковлевича! – прервал его Слава. – Я тебе этот отрывок читал по телефону.

Богдан развернул книгу обложкой к себе, и Слава своими глазами прочитал про огромную полосу пожара.

– Роман «Камо грядеши», – сказал Богдан, – был переведён на русский в 1896 году, но Тюменцев мог читать его и на польском. Он ведь знал польский язык?

– Удивительно. – Слава вскочил с табурета и переместился к подоконнику. Ветер брызгал в стекло редкие капли дождя. – Но ведь пожар при его жизни был, об этом писали другие очевидцы.

– Ну, конечно же, был! Был и тот пожар, что спалил первый острог. Только вот убийства никакого не было и, соответственно, наказания за него. Я думаю, что и легенда эта не имеет отношения к фольклору, а Пётр Яковлевич сам сочинил её, ловко объединив два разных эпизода из древнеримской истории. Не знаю, какова была его цель. Может быть, он сознательно обманывал, пытаясь вплести нашу провинциальную историю в один узел с общемировой. Может быть, он был шутник и сочинил эту мистификацию, когда у него было весёлое настроение. Во всяком случае, стоит тщательнее проверить кости мамонта, которые он нашёл. Вдруг это кости обычной коровы?

Он замолчал. Слава тоже молчал.

Варвара удивлённо их разглядывала, потом сказала, что нужно перекусить, а то от дыни у них обоих мозги слиплись. Она поставила тяжёлый чайник на газовую плиту и, пока он закипал, нарезала бутербродов с копчёной колбасой. Они стали есть, понемногу преодолевая молчание, как будто осторожно выбираясь из грязи, чтобы встретиться на твёрдом месте. Скоро опасная тема забылась, разговор покатился по наклонной дорожке, быстро и без особых усилий.

– Ты не принял во внимание ещё одну вещь, – сказал Слава, принимая кружку, и Варвара решила, что пусть дальше ссорятся, если хотят, она мешать не будет. – До того, как Ромул убил Рема, случилось ещё одно подобное событие: Каин убил Авеля. История – хороший писатель, она не повторяет свои сочинения точь-в-точь, до последней запятой. Она всегда добавляет в сюжет новые подробности, получая бесконечные вариации. Смотри: брат убил брата просто так; брат убил брата при строительстве города; друг убил друга при строительстве города. История здесь более логична, чем ты. А Пётр Яковлевич Тюменцев выступил всего лишь как её орудие.

– Логичней будет закольцевать сюжет, – улыбнулся Богдан. – Теперь друг должен убить друга просто так. Надеюсь, героями новой серии будем не мы с тобой.

vinzili@rambler.ru